Неточные совпадения
Весь положительный пафос Маркса был связан с его верой в то, что человек,
социальный человек, овладеет
миром,
миром необходимости, организует новое общество, прекратит образовавшуюся анархию во имя блага людей, во имя их возрастающей силы.
Она дуалистична в делении
мира на две части, за
социальную революцию и против нее, и монистична в утверждении своего нового царства.
Духовная революция, которая должна происходить и происходит в
мире, глубже и идет дальше, чем революции
социальные.
Нужно признать необходимость
социальной революции в
мире.
Обнаруживается несостоятельность таких рациональных утопий, как вечный
мир в этом злом природном
мире, как безгосударственная анархическая свобода в этом
мире необходимости, как всемирное
социальное братство и равенство в этом
мире раздора и вражды.
Человек окончательно был водворен на замкнутую
социальную территорию, на ней захотел он быть господином, забыл обо всем остальном
мире и об иных
мирах, на которые не простирается его власть и господство.
Но само
социальное дело есть обращение к относительному, есть сложное, требующее чуткости и гибкости взаимоотношение с относительным
миром, всегда бесконечно сложным.
Продолжающееся распадение космоса природного и космоса
социального, продолжающийся разлагаться капиталистический режим, торжество атомной бомбы, хаотический
мир, раскрытый в творчестве Генри Миллера, хаос не изначальный, не начала, а хаос конца, война всех против всех.
Он также есть существо свободное и рабье, склонное к жертве и любви и к эгоизму, высокое и низкое, несущее в себе образ Божий и образ
мира, природного и
социального.
В разных
мирах живут служители культа и теологии, ученые и изобретатели, политические деятели,
социальные реформаторы и революционеры, писатели и деятели искусства, люди деловые, поглощенные хозяйством и т. д.
Весь
мир должен пройти через
социальное переустройство, через интенсивное материальное строительство.
Поистине проблемы, связанные с Индией, Китаем или
миром мусульманским, с океанами и материками, более космичны по своей природе, чем замкнутые проблемы борьбы партий и
социальных групп.
Социальная борьба, отвлекающая человека от размышлений над своей судьбой и смыслом своего существования, уляжется, и человек будет поставлен перед трагизмом смерти, трагизмом любви, трагизмом конечности всего в этом
мире.
Все
социальные учения XIX века были лишены того сознания, что человек — космическое существо, а не обыватель поверхностной общественности на поверхности земли, что он находится в общении с
миром глубины и с
миром высоты.
О, конечно, великая ценность
мира, свободы,
социального братства остается непреложной.
Барская брезгливость в отношении к хозяйству ничего общего не имеет с той от него свободой, о которой учит Евангелие: оно хочет не пренебрежения, но духовного преодоления, выхода за пределы
мира сего с его необходимостью [Ср. в моем сборнике «Два града»: «Христианство и
социальный вопрос», «Хозяйство и религиозная личность» и др.
Я не только выхожу из себя к
миру мысли, но и к
миру социальному.
И это сильнее моих распрей с церковью экстериоризированной в
мире историческом и
социальном.
Я скорее преуменьшил, чем преувеличил степень моего разрыва с
миром социальной обыденности.
Наибольшее сочувствие на Западе вызывала моя христианская социология, мое требование, чтобы христианский
мир осуществлял
социальную правду.
Социальные категории власти и господства я считаю непереносимыми на Бога и Его отношение к человеку и
миру.
Я хотел нового
мира, но обосновывал его не на необходимом
социальном процессе, диалектически проходящем через момент революции, а на свободе и творческом акте человека.
Чтобы жить достойно и не быть приниженным и раздавленным мировой необходимостью,
социальной обыденностью, необходимо в творческом подъеме выйти из имманентного круга «действительности», необходимо вызвать образ, вообразить иной
мир, новый по сравнению с этой мировой действительностью (новое небо и новую землю).
Для моего отношения к
миру «не-я», к
социальной среде, к людям, встречающимся в жизни, характерно, что я никогда ничего не добивался в жизни, не искал успеха и процветания в каком бы то ни было отношении.
У деятелей ренессанса, открывавших новые
миры, была слабая нравственная воля и было слишком много равнодушия к
социальной стороне жизни.
Наиболее близок к этому был Н. Федоров, который тоже обличал ложь культуры и хотел полного изменения
мира, достижения родства и братства не только
социального, но и космического.
Царство же Божье есть преображение
мира, не только преображение индивидуального человека, но также преображение
социальное и космическое.
В его первичную интуицию духовного всеединства
мира входит и осуществление
социальной правды, создание совершенного общества.
Для Бакунина конгресс"
Мира и свободы"был только предлогом для его анархо-революционной пропаганды. На одном из первых же заседаний (они происходили в городской ратуше) он произнес красивую и необычайно убежденную речь, где, говоря о том, что его отечество, Россия, уже приготовлено к
социальной революции, своим зычным баском воскликнул...
Гнет позитивизма и теории
социальной среды, давящий кошмар необходимости, бессмысленное подчинение личности целям рода, насилие и надругательство над вечными упованиями индивидуальности во имя фикции блага грядущих поколений, суетная жажда устроения общей жизни перед лицом смерти и тления каждого человека, всего человечества и всего
мира, вера в возможность окончательного
социального устроения человечества и в верховное могущество науки — все это было ложным, давящим живое человеческое лицо объективизмом, рабством у природного порядка, ложным универсализмом.
Личность может переживать труд как свое призвание в
мире, может претворять труд в творчество, т. е. выявлять истинное онтологическое ядро труда, лежащее глубже той
социальной обыденности, которая превращает творчество в принудительный труд.
В
мире греховном личность частью своего существа обречена жить в
социальной обыденности, в которой она не только насилуется, но и охраняется законом и правом.
Труд как проклятие, как добывание хлеба насущного в поте лица есть основная причина образования в
мире социальной обыденности, подавляющей личность и лишающей ее свободы и оригинальности нравственных суждений.
Категории «бедного» и «богатого» тут совсем не
социальные, а духовные категории, они означают свободу от материальных благ
мира или рабство у этих благ.
Все, что говорит социология и
социальная психология, относится к
миру после грехопадения и после возникновения добра и зла.
Труд создает
социальную обыденность в условиях греховного
мира, но он связан с истоками жизни, и смысл его лежит за пределами
социальной обыденности.
Розанов, которого нужно признать величайшим критиком христианского лицемерия в отношении к полу, верно говорит, что в христианском
мире, т. е. в
мире христианской
социальной обыденности, охраняется не брак, не семья, не содержание, не реальность, а форма, обряд бракосочетания, закон.
Но в
мире социальной обыденности, в
мире греховном ценность низшая приобретает наибольшую силу, ценность же высшая наименьшую.
В
мире духовном и в духовной жизни не существует такого
социального пафоса ортодоксии с его неизбежным отыскиванием ересей.
Социальная обыденность пытается ослабить эту связь любви со смертью, она хочет обезопасить любовь в
мире и устроить ее.
И в
мире всегда происходит столкновение и борьба
социального нравственного сознания и личного нравственного сознания.
Освобождение труда есть освобождение личности от гнетущих фантазмов буржуазно-капиталистического
мира, от гнетущей власти
социальной обыденности.
Оно призывает к пробуждению и возрождению духовной жизни, к новому рождению, к врастанию в Царство Божье, а не к внешним делам в
мире социальном.
Собственность, как отношение человеческой личности к материальному, вещному
миру, всегда связана с
социальной обыденностью и может превратиться в орудие порабощения человеческой личности.
Свобода духа есть ценность верховная, но она не обладает верховной силой в
мире социальной обыденности.
Социальная этика строит оптимистическое учение о силе нравственного закона, оптимистическое учение о свободе воли, оптимистическое учение о наказании и каре злых, которой будто бы подтверждается царящая в
мире справедливость.
Должна ли личность лишь вести духовную борьбу с грехом, принимая всякий строй как ниспосланный Божьим Промыслом и неизбежный в греховном
мире — или должна вести борьбу
социальную, бороться за
социальную правду?
В
социальной обыденности нашего греховного
мира государство, его сила и слава, может оказываться сверхличной ценностью, вдохновляющей личность на подвиги.
Совершенное общество мыслимо лишь в совершенном космосе, как преображение
мира, как новая земля и новое небо, как Новый Иерусалим, как наступление Царства Божьего, но не как политическое и
социальное устроение в условиях нашей земли и нашего времени.
Такова этическая установка вовне, в жизни
социальной, этическая же установка в глубину, в отношении к жизни духовной, требует духовной свободы от власти собственности над человеческой душой, аскезы в отношении к материальной собственности, преодоления греховной похоти к материальным благам, недопущения себя до рабства у
мира.